DUализмус. Семя льна - Ярослав Полуэктов

– Чего гогочут, чего глумятся русские? – подумал народец, каждый на своём родном языке, – место-то серьёзное, намоленное.

– Может, ещё нибудь поговорим? – предлагает новую, профессиональную тему волосатик Кирьян Егорович Туземский. – Например, как это всё строилось. С каким трудом. Сто метров с хвостом или двести – не меньше. Ну, вот, например, представь, какие тут надо было леса высоченные выставить. Всё из дерева …как, что? А где столько дерева брать? Рубить—то жалко. Они же немцы… Разве-что из чужого рубить…

Он как-то писал статью про строительство готических соборов-долгостроев и ему эта тема, особенно с деревом, хорошо знакома. Тут бы он точно «сделал» бы Бима.

– Высоченные, да, – говорит Бим. – Да, ну её, наhер эти проблемы. Башку ещё задирать. У меня давление. Слушай, Кирюха, ты мне в трубку, это… ничего не подсыпал? Типа снова. Нет?

– Нет, а что?

– Побожись.

Кирьян крестится настолько похоже, насколько его научили за всё время трясок по России. – Ну и что?

– Кирюха, а мне Мария подмигнула.

– Машка моя? В Угадае?

– Да не в Угадае. Святая. Вон та.

Кирьян всматривается туда, куда показывает Бим.

– Как она может подмигнуть – она же камешная.

– Да ты всмотрись.

Кирьян всматривается. Но Мария потупила глазки и гладит по головке кого-то, втёршись на треть в стену, – может юного Иисусика. – Нет, окаменелые оба!

– А я – то подумал – явление! – огорчился Бим.

– Явление Марии Порфирию! – посмеивается Кирьян и теребит ус, как нитку из шерсти высучивает. – Смотри, чтоб не сбежала со стенки. А то тебя туда в дырку как святого свидетеля захугачат.

Бим сердится: «Грешно смеяться над святыми человечками! Господи, прости Кирюшу – не понимают его поганые уста, чего творят со выпускаемым звуком».

Но Мария с Христосиком не убегут. Зря Кирюха беспокоится и друга пугает напрасно. Святая парочка обтянута защитной сеткой, наверно, от неразумных поступков божьих тварей – малых птичек, которых тут всего-то ничего. Или от разрушения сетка: всё-таки известняк, хоть и с ракушками. Сей материал не такой уж долговечный.

– Хрум, хрум, хрум.

И евробублик исчезает, поколотый славянскими зубами.

Машка, Наташка и Гретхен

Теги иллюстрации:

Машка-Гретхен, которая позже окажется Эльзхен

Бим удалился по интимным делам. Пока ходил – все деревья – как сразу после экзаменов – забыл и попутал.

– Я тут под платаном такую видел… Всем этим… Машкам нашим! Блудодейкам! Содомщицам. Мать их… волосатую обезьяну…

– Чё Машка? Под каштаном всё-таки или под платаном? – рассердился Кирьян Егорович, столько сил потративший на выяснение породы малоизученного дерева. И, как теперь оказывается, совсем напрасно.

– Под платаном? А я чё сказал? Кедра? Кедра в Ливане, ты меня не путай, не бес. Не прогневляй, как грится, орла, крыл не режь ему.

– А ты сказал платан, а это каштан.

– Это каштан!!! У-у, блЪ! А! У! А у меня тут это… записано на салфетке. Та-ак, после снедения… руки вытирать… Мусорка тут хде? У-у-у, немцы! Мусорки нет! Эй, немцы! Подь-ка сюды, мил человек, – и Бим подгребает к себе официанта, ну лишь бы с кем поговорить.

На протяжении дней своей юности и всего путешествия Бим любовно собирает всякие мелочи, напоминающие ему о каких-то знакомствах, беседах с иностранцами, с билетёрами метро и таксистами. В этом списке стикеры под пивные кружки с автографами официантов, салфетки, бумажки, фотки. Там же обёртки с надписями и рисунками малознакомых немецких и прочих людей, таких же туристов, встретившихся на пути с Бимом и свидетельствующие о совместных беседах. Там оброненные кем-то коробочки. В кошельке, не такая уж нужная, но памятная мелкая сдача. – Я эту не променяю, – говорил Бим. – Это от тогушки10, а это вот от австрияка. Помнишь австрияка в Августинере? Худой ещё такой хлопчик… К родственникам ещё приехал, а родственников дома не оказалось, или попутал адрес… что-то такое…

– Это который один скучал за соседним столом?

– Ну да, который к нам ещё приставал: откуда, откуда, а потом с испуга сдулся. Подумал, что мы бандиты или бомжи. А сам голубее некуда. А ему же охота было, а мы же не клюнули. Помнишь? Молодец, значит. Да и мало ли мы кто на самом деле. А вдруг мы наживка. На лбу у нас печати нет.

Про каждый предмет Бим делает короткую запись в блокнотике: там-то, во столько-то времени, по такому-то случаю. Так и салфетке с надписью «Castanea», сделанной настоящей немецкой женщиной, уготовлена судьба стать немаловажным экспонатом в домашнем настенном музее путешественника Нетотова Бима Сергеевича.

– Платан вспомнил, – посмеивается Кирьян Егорович. – С Платоном, что ли попутал? Философствовать ходил в сортир?

– Кто таков Платон? В бочке что ли который? На цепи?

– В бочке Диоген, а я про Платона. Ну, Платон, блин, под деревом сидел – так дерево и назвали. Философски.

– Или Платона от дерева?

– А фуй его знает. Неважно. История замалчивает. А это каштан. И в рот его ити. Жареному идти в рот то есть. Вкусный, говорят. Как солёный виноград. Кору ещё пользуют. Витамин и ещё какая-то там муйня дубяцкая.

– Ну и вот… кору, жареную… каштан… Оскома, о-о-о! А Катя там… – о чем-то своём вспоминает Бим.

– А говорил: Машка…

– Вот бы Хольц-то бы, блинЪ, тут развернулся. …Бы! И с Машками. И Катьками… – гнёт свою линию Бим.

У барона фон Хольца из сибирского Угадайгорода – лучшего бимовского друга и соподвижника по любовным похождениям – было неплохое, отработанное холостяцкими годами свойство любить девичьи сердца и теребить лобки. Немолодой, с мешковатый фигурой, прихрамывающий и умный Хольц одинаково умело покорял сердца за деньги и бесплатно. И pochuy было бы Хольцу, где покорять – под платаном или под каштаном. Ноги вверх! И до утра…

– А он это, в Мекку, ой, в Мюнхен хотел. В смысле родст… – Бим подумал и усилил значение родственников, – сродственники все тут его. …А это, я ещё эту сучку, Грэтхен, ещё не снял. Токо хотел… Как же её фамилия… Не израильская, нет, немецкая, слышь. Помнишь, нет?

– Какую ещё Грэтхен?

– Токо хотел… ну эту… которая? Где она? Грэтхен эта. – Бим посмотрел по сторонам. – Ну, сказочная эта …героиня. У этого, у Перра, только немецкого. Два их. Помнишь?

– Ну-у-у?

– Ну, героиня.

– Что?

– Ну, Грэтхен. По-сказочному – Машка.

– Не понимаю.

– Ну, Машка, да только ихняя.

– Не знаю.

– Ну, героиня. Грэтхен. ДА-а-а. И она так стояла. …Ну, в смысле не проститутка, а это… обслуга ихняя. Ну, в смысле – в этом смысле. А Грэтхен это чо у них, как в Турции …Машка. …Или как зовут в Китае кого-то, это…, наших девок, Киря, ну?

– А я не знаю… – ничего не понял Киря (пусть он в остатке главы побудет из уважения к Биму просто Кирей) … из туманного бимовского бреда. – В Китае… не знаю.

– Таня, Катя, Маня?

– А, в Турции…? А-а-а … – задумался Киря, начиная понимать к чему там клонят. – Ну, был я в Турции разок, в Стамбуле то есть. На Босфоре… Девок звать… э-э-э, были девки… не помню.

– А-а!!! Наташка!!! – заорал вдруг Бим неожиданно и на весь двор.

Половина внутреннего Хофброя повернула головы в сторону путешественников и раскрыла рты. Другая невозмутимая половина, скрытая стеклом, подумала… А что она могла подумать кроме как:

– Опять эти русские чудят…

– Эти русские пьяницы портят нам атмосферу…

– Они выиграли войну с немцами…

– Алкаши смогли победить Гитлера. …Как, почему? Дед Мороз помог? На французские грабли наступили?

– И где же эта волшебная Наташка?

– Наташка! Наташка, бли-и-ин! – хватаются за животы, смеются. От души. Раскраснелся Бим. Начинает плыть Кирьян Егорович. – Ха-ха-ха!

– А тут Грэтхен! – подъитожил диалог Бим Сергеевич, ковыряя листочком каштана в протабаченных зубах. – Ха-ха-ха!

И по хрену русским путешественникам как их отцы смогли победить Гитлера. Победили и всё тут! Просто на каштаны хотели посс… мотреть в Берлине!

Как же они заранее могут знать: без телескопа времени здесь никак.

♥♥♥

– Так, пойду-ка я пока не поздно ноль-ноль посещу, – сообщил неожиданную новость Киря.

– Погода хорошая. Сходите, – позволил Бим.

♥♥♥

Божьи коровки учиняют от Бима побег. Он их давит, раздвигая столовые вещи, суетясь. Хлоп, хлоп! Хрум, хрум.

– Бим, кончай мутить!

Какое!

– Это скотина! – вскричал Бим. – Хоть и божья. Мясо ж твоё по двору! Пиву гадят, срут, так нехорошо-о-о.

– Так ты, хоть, не дави, а просто гони нафуй. Они же живые, хоть и немецкие коровки.

Бесполезно уговаривать и останавливать. Коровки не успевают подкрылки высунуть, как Бим их опять пластает по столу и распинывает по сторонам щелбанами. Кирьяну Егоровичу жалко божьих коровок, да и подлетают они почему-то только к ним, будто они избранные ими иностранцы. Чем вот они таким намазаны? Как приятно всё-таки и в кои-то веки побыть в шкуре иностранцев, хоть и не в особо уважаемой шкуре.